♫ ваня дмитриенко — ртуть

может, я принц, а может, я лжец
и ты сомнениям своим вопреки

Раз – он ощущает знакомый запах кожи и времени. Два – это детское ощущение (воспоминание) вновь всплывает в его голове. Царапина на столе – оставленный след после шалостей с Малфоем, пятно на ковре – разлитый виски, который так и не удалось вывести. И кресло, в которое ему позволили сесть, будучи взрослым. И в котором он сидел напротив своего отца сейчас, держа спину прямой, руки сцепленными в замок под столом, и слушал. Он снова говорил о рутине.

Отчеты.

Ресурсы.

Новые роли и назначения.

Тонально без повышения, без понижения, без единого срыва и эмоционального акцента – ничего ровным счетом не ощущалось. И Тео оставалось лишь кивать в нужных местах, произнося одобренные десятилетиями работы на отца словами,https://upforme.ru/uploads/001c/aa/61/156/72751.gif а еще смотреть в нужную и правильную точку – чуть выше левого плеча отца, туда, где на стене висело темное пятно, оставшееся после портрета, который убрали еще до его рождения. Под столом костяшки пальцев побелели. Он сжимал руки так, что суставы хрустнули — раз, другой, третий, но лицо оставалось неподвижным. Маска, которую он носил так долго, что она стала второй кожей. Он выучил. Он всегда был научен быть удобным. В груди разрасталось что-то тяжелое, горячее и ледяное одновременно. Ребра стягивало, как железными обручами, и каждый вдох давался с трудом — короткий, поверхностный, такой, чтобы не заметили, чтобы не спросили, чтобы не пришлось отвечать. Холод полз от позвоночника к затылку, к вискам, где пульсировала кровь, отбивая какой-то бешеный, неправильный ритм. Он чувствовал, как под мышкой, там, где метка, начало жечь. Или он сам выдумал это ощущение себе? Вероятно так и было.

— Ты меня слышишь? — голос отца пробился сквозь шум в ушах.

Теодор моргнул. Один раз. Медленно.

— Да, сэр. Я займусь этим завтра утром.

Мужчина встал. Поклонился. Вышел.

беги ко мне, беги

В коридоре он шел медленно, не прибавляя шагу, не сбавляя. Каждый шаг ровно на длину ступни, как учили. Каждый вздох ровно на четыре счета, как учили. Никто не должен был увидеть. Никто не должен был знать.  https://upforme.ru/uploads/001c/aa/61/156/269216.gifВ своей комнате он закрыл дверь и прислонившись спиной к холодному дереву, закрыл глаза. Мир качнулся. Стены поплыли, пол ушел из-под ног, и он замер, вжимаясь лопатками в дверь, вцепляясь пальцами в ручки, чтобы не упасть.Дыхание наконец вырвалось наружу. Сводящее с ума, тяжелеющее с каждым вздохом – оно не должно быть таковым. Он не бежал, не тонул, не плыл, он снова и снова возвращался в тот день, когда они были заперты в подземелье всем своим факультетом до конца, а потом увидели итоги – кровь и дым, десяток ряд тел поверженных сторонников Поттера. Знакомые прически, приправленные темнотой гари и крови. Они не дышали.  Потолок был затянут тучами. И солнце не пробиралось через эту тьму. Возможно, для Лондона это было в порядке вещей, но Теодору нравилось наблюдать за темно-синими облачками на черном ночном небе, украшенным яркими звездочками.

Света больше не будет. Да. Света не будет ни для кого.

И для него тоже.

Он открыл глаза. Комната была пуста, залита серым светом, который пробивался сквозь тяжелые шторы. Он подошел к окну, провел пальцами по холодному стеклу, смотрел на парковый ансамбль поместья – такого же серого, такого же мертвого, такого же «идеально-правильного». За воротами никого не было, только ветер гнул ветки старых дубов, и где-то далеко, за лесом, небо смывалось в черноту. Он думал о ней. Он всегда о ней думал в такие моменты особенно, когда паника отступала, оставляя после себя звенящую пустоту, которую можно было заполнить только ею.

И дело было не в ее идеальном лице. Оно и без этого было слишком живым, слишком настоящим, слишком близким.

Не ее живительным голосом, он часто слышал его во сне. И пробуждаться от него было мучительным страданием. Она была понятием. Чем-то, что не поддавалось измерению, не укладывалось в идеально выверенные полочки его разума, она не подчинялась логики и стратегии. Не подчинялась и ему. В Хогвартсе они были ближе, чем кто-либо. Он помнил, как впервые заметил ее в Большом зале — светлые непослушные волосы, прямой взгляд (холодный, он бы подчеркнул)  Гринграсс, вряд ли кто-то кроме него мог считывать то, о чем она думала. Хотя он сам иногда ошибался в собственных суждениях. Они были ближе, чем кто-либо и это ни к чему не привело. Ни к ободку из золота на пальцах, ни к белой фате, ни к обыкновенному «муж и жена». Он не сделал шага. Не потому что не хотел. Потому что внутри него жило что-то, что не позволяло сделать этот шаг, что-то, что он носил в себе годами, как носят проклятие, которое нельзя назвать вслух, потому что, если назвать, оно станет настоящим, обретет плоть, начнет дышать и требовать жертв. Он не знал, когда это началось, может быть, в тот день, когда мать умерла, а он был слишком маленьким, чтобы запомнить ее лицо, но запомнил запах — лаванду и что-то горькое, что не выветрилось из коридоров до сих пор. А, может быть, в ту ночь, когда он стоял в большом зале Хогвартса, смотрел на тела и понимал, что мир никогда не будет прежним. Она приходила к нему. Всегда приходила. После каждой ссоры, после каждого молчания, после каждого раза, когда он отворачивался, не в силах вынести ее взгляд. Ее волосы, ее руки, ее дыхание, когда она стояла слишком близко. Он хотел сказать ей что-то, о, нет, не комплимент (он их и говорить не умел), а что-то настоящее, что-то, что весило бы столько же, сколько весили его действия по отношению к ней.

Слова почему-то застревали где-то в горле, а она заслуживала знать правду.

любовь.

https://upforme.ru/uploads/001c/aa/61/156/107093.gif https://upforme.ru/uploads/001c/aa/61/156/498573.gif

Любовь в момент, когда ты смотришь на человека и чувствуешь, как внутри тебя что-то разрывается на части. Когда ты хочешь быть рядом и знаешь, что не имеешь права. Когда ты протягиваешь руку и отдергиваешь в последний момент, потому что прикосновение обожжет не тебя, а ее. Когда ты держишь в себе знание, которое может ее уничтожить, и молчишь, потому что молчание — единственный способ сохранить ее в живых. Пожалуй, он любил ее в том самом смысле, когда желаешь не обладать, а быть рядом.

Когда не придумываешь метафоры, чтобы снова выбелить себя.
Когда не можешь смотреть, потому что знаешь, что недостоин ее.

Он любил ее. Он любил ее так сильно, что это чувство не помещалось в груди, распирало ребра, мешало дышать, заставляло сжимать кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он любил ее так, как любят только то, что тебе не суждено иметь. Как любят свет, когда сам находишься в тени. Как любят жизнь, когда жизнь без нее – половина жизни.

Она обещала сегодня быть рядом с ним.

Будет ли?