саммамиш в хеллоуинское время всегда казался малькольму чем-то неправильным — слишком тихим для праздника, который по своей сути должен охватывать живущий здесь народ целиком и полностью. когда еще вампиры могут обнажить свои клыки и спокойно ходить среди людей, не вызывая никаких подозрений? но здесь как-то было иначе. аккуратные дома, тыквы с вырезанными улыбками больше походили на попытку быть дружелюбными, чем на что-то угрожающее. даже ветер здесь не выл, а просто скользит по улицам, будто не хотел нарушать порядок.

малькольм паркует машину у здания городского совета и не спешит выходить. он делает потише леди гагу с ее bad romance, которая, кажется, играет из каждого утюга уже сто лет. маль не хочет признаваться, что песня ему понравилась. ему хотелось как можно дольше оставаться тем, кто больше ценит что-то из прошлого, нежели из нового.

в кабинете мортимер его встречает без объятий, но все равно с ощущением распростертых рук. ландграаб снимает пальто и куда-то его бросает, ставит на стол с громким звуком бутылку дорого и долголетнего коньяка и предлагает отметить день всех святых.

простая болтовня расслабляет малькольма до такой степени, что он откидывается на спинку мягкого кресла и закидывает ногу на ногу.

— скажи честно, — вдруг произносит он в разгар диалога, — ты тоже завел себе аккаунт на фейсбуке? и теперь считаешь, что у тебя есть социальная жизнь?

раньше совсем все было иначе. малькольм принимает во внимание быстро развивающийся интернет, понимает, что жить стоит все же в ногу со временем, поэтому, когда эва в очередной раз приносит домой новинку в виде слова "фейсбук", малькольм, конечно, вместе с родителями думает, что у кого-то просто книга вместо головы, или кого-то надо ударить книгой по лицу. в общем, что-то связанное с книгой, головой и лицом, а вовсе не с интернетом и какими-то личными страничками, фотографиями...

«можешь пост еще сделать на своей страничке, фотографии выставить»  — говорила тогда эванджелина.
«эва, мои фотографии в фотоальбомах» — закатывает глаза малькольм и думает, как ему все эти фотографии запихивать в лицо-книгу. почему-то ему показалось, что это нужно сделать обязательно.

хорошо, что это оказалось не так.

мортимер был моложе. малькольм даже уже и не помнит, как они познакомились и начали общаться, и как это общение пришло к тому, что семьи ландграабов и готов начали сотрудничать друг с другом. а еще сидеть в хеллоуин и попивать коньяк долгой выдержки. какой — малькольм особо не помнил.

дружба иногда выглядела странно даже по меркам тех, кто знал о существовании вещей куда более пугающих, чем разница в возрасте. шестьдесят с хвостиком против почти четырех сотен — это даже не пропасть, это разные вселенные. но в этом и был их странный баланс. малькольму было легко здесь, потому что никто из них не пытался казаться больше, чем есть на самом деле. не строил из себя бессмертного или крутого, не заигрывал с силами. малькольм видел мортимера еще когда тот пешком ходил под стол и спрашивал, что есть жизнь.

малькольм делает очередной глоток своего напитка.

ландграабы, ландграабы, ландграабы.

мортимер не может сказать, что относится к ним прям плохо. с определенными замечаниями, с совершенным непониманием, с присущим всем готам высокомерием, но он их не ненавидит. мало того, с малкольмом у них даже нечто, что напоминает дружбу ( если мортимер вообще умеет дружить. дина говорит, что умеет. ей верить хочется ). с ним приятно пообщаться, узнать истории из его насыщенной жизни, позакатывать на них глаза. особенно, когда он слышит “ник альто”.

у морти в голове не укладывается, как малкольм может быть вместе с этим… крайне раздражающим субъектом. выскочка, преступник, циник и далее по списку. верно, не будь ландграаба, то альто бы уже давно изничтожил добрую часть магических созданий. маньяк, не меньше.

разумеется, гот в белом пальто не ходил.
но где он, а где ник альто.

впрочем, ландграаб его не притаскивал с собой. и на том спасибо.

сегодня мужчина работал в городском совете. после очередного заслушивания просьб жителей он устало оттягивает галстук и осушает стакан с виски. снова болит голова. это какое-то проклятье. не меньше. но снадобье пить не хочется, пусть и кассандра на него ворчит каждый раз, узнав о том, что он пропустил приём лекарств.

само пройдёт.
в первый раз, что ли.

он сидит за бумагами добрую часть времени, пока фасад здания мэрии украшают к хэллоуину. выиграл один из школьных проектов, который готы проспонсировали из своего кармана. сколько было скандалов из-за всех этих паутинок, бумажных летучих мышей и тыкв… но пока именно такие мелкие проблемы вызывают общественный резонанс, значит, всё хорошо. значит, угроз масштабнее нет.

и это правда радует.

когда малкольм приезжает, разумеется, вся работа расфасована по папкам и подставкам. смешивать ту и свою жизнь обычную — табу. во всяком случае, он себя в этом уверяет, хотя одно давно слилось со вторым, вынуждая мортимера возвращаться за полночь и видеть сына либо у себя в кабинете, либо уже спящего в своей кровати.

но эти переживания он легко отметает, словно пылинки с плеча.

он меняет маску работающего члена городского совета на нечто, что зовётся человеком обычным, улыбающимся.

он курит прямо в кабинете и потягивает виски, посмеиваясь на слова собеседника о соцсетях:

— я отдал ведение своих соцсетей помощнице. у меня всё равно там лишь официальные аккаунты. сам же я сижу в единственном мессенджере, не более, — он покачивает головой.

разница в возрасте, признаться, ощущалась лишь тогда, когда ландграаб рассказывал о своих приключениях из других веков. а в остальном — на равных. гот не кичился своим родом, малкольм — своим. они пришли к нейтралитету. и никто не пытался исправить другого, как это пыталась сделать эва с мортимером.

— как твоя сестра? она мне недавно писала. но я до сих пор, каюсь, не ответил.

гот сидит лицом к двери, малкольм — спиной.

и потому дину он видит первым и встаёт, думая поприветствовать. и неважно, что он её начальник. она девушка, потому он, как джентльмен, встать обязан. но дина выдаёт… то, от чего мортимер аж теряет свою привычную собранность. он округляет глаза в удивлении, но тут же хмурится.

— дина, манеры, — он внимательно смотрит то на девушку, то на ландграаба.

— вы, должно быть, знакомы?

мортимер спешно напоминает про манеры: дина бы и рада поиграть в «институт благородных девиц», но не в присутствии этого отжившего призрака прошлого, чьим лицом она бы с радостью украсила асфальт перед зданием, выкинув его из окна в ближайшие секунд пятнадцать, больше она с ним в одном помещении, боится, не выдержит.

«этого быть не может» — одилия упорно очевидное отрицает, а когда колдун поворачивается и их взгляды соприкасаются, у нее вообще душа в пятки уходит [ если же у неё вообще что-то подобное имеется ]. мертвое сердце вампира начинает скакать в грудной клетке как трусливый заяц, который пытается вырваться и убежать куда угодного, лишь бы не находиться запертым в одном помещении с тигром, который готов тебя разорвать. с годами дина стала сильнее и злее, к сожалению, с малкольмом произошла та же самая метаморфоза —

две злобные псины, готовые друг в друга вцепиться, соревнуясь в том, кто первый обглодает кому лицо и переломает друг другу все кости, оставив после себя пепелище, на котором будет приятно станцевать. дилия уже не слышит слов мортимера, когда «забрало» падает, и ландграаб возникает перед ней как красная тряпка перед быком.

РАЗ.

и острая боль пронзает голову, благодаря вампирской регенерации залечиваясь быстрее, чем это может нанести ей критический урон — но и малкольм не дурак, он прекрасно знает, с кем имеет дело. дилия на секунду за голову хватается, сквозь зубы цедит что-то очень нелицеприятное, что-то похожее на

— колдун ебаный.

ДВА.

и пальцы кольцом на горле сжимаются, в свою очередь одилия делает тот же самый выпад — заставляя руки обхватить шею вампира с такой силой, чтобы под пальцами начали распускаться синяки, а воздуха начинает предательски не хватать им обоим. и когда он в сердцах спрашивает, когда она уже умрет? одилия хочет ему в лицо расхохотаться, и она бы обязательно это сделала, если бы не взрывающаяся в голове боль, что заставляет её думать лишь о том, как он задушит ландграаба голыми руками.

— не дождешься, мразь.

хрипит, мучается от боли, но глотку малькольма не отпускает, вцепившись в ландграаба голодной собакой, что почуяла запах крови;;; в моменте, ей становится с т ы д н о, что мортимер наблюдает всю эту картину [ она уже мысленно попрощалась с любимой должностью, но не с жизнью, шею маля она будет сжимать до победного, пока один из них не откажется с переломанными костями ]. ее буквально трясет от злости, когда она чувствует очередную аневризму.

— двести с лишним лет прошло, а у тебя нет новых фокусов?

хрип раздается из груди, но улыбка начинает расплываться, когда она чувствует, что заклинание становится слабее, но по-прежнему выводит её из состояния равновесия. если бы не мортимер и не вся эта прекрасная мебель, которую они с таким трудом выбирали, для перемены обстановки, дина бы давно его швырнула в стену или в журнальный стол, чтобы стекло разлетелось по комнате ко всем чертям.

ничто не порадует её больше, чем вид страдающего ландграаба, распластанного на полу; к их семье у неё особое отношение [ единственная, кто у неё не вызывает особых эмоций, это их сестра — и то потому, что она ни разу в жизни ее не видела, но одилия уверена, что она ничуть не отличается от своих братьев ]. и лучше если она напоминает арчибальда, а не малкольма, потому что старший брат, в глазах одилии, это ее самый страшный ночной кошмар и самая редкостная скотина из всех, кого она когда-либо встречала.

{ дилия знает, что это взаимно, но у неё нет доказательств }.

малкольм сжимает горло одилии собственными пальцами, хочет выдавить ей все кишки, вены и глаза, да вообще все, что только можно выдавить из этого мертвого вампирского тела.

вот только одилия вцепляется в его шею точно так же, сдавливать меж пальцев, и разница между ними заключается в том, что одилии в принципе воздух особо не нужен для существования, а вот ландграаб в нем вполне себе нуждается. но даже под угрозой смерти он не отпустит глотку гонгадзе, желая оставаться тем, кто все еще может свернуть ей шею. хоть и не на долгий результат.

— новых фокусов ты не заслуживаешь, — хрипя, парирует колдун, даже не думая о том, что мортимер может наблюдать всю эту картину.

похуй.

вообще похуй.

похуй плюс похуй.

одилии давно пора гнить где-нибудь в земле, удобрять собою какое-нибудь гнусное дерево, а не расхаживать по этой земле, как ни в чем не бывало.

мразь такая.

малкольм тяжело дышит. тело по старой памяти пытается справиться с яростью, которая рвет его изнутри так, будто кто-то вспорол грудную клетку и запустил туда голодных псов. магия все еще дрожит под кожей, он чувствует ее в кончиках пальцев, в напряженной челюсти, в мерзком желании вновь сомкнуть руки на шее одилии и сжимать ее до тез пор, пока та не перестанет скалиться.

мортимер растаскивает их заклинанием, как двух бешеных собак.

ландграаб стоит в нескольких шагах, плечи напряжены так сильно, что ткань рубашки натягивается на спине. взгляд его не отрывается от одилии ни на секунду, ебаная гонгадзе. маль понимает, что ослабь морти заклинание, он сново бросится на нее с голыми руками, и никаких аневризм ему не нужно будет, чтобы сделать это.

а еще малкольма раздражает, как аккуратно морти поправляет его одежду. как разговаривает с ним, словно с маленьким ребенком или умственно отсталым.

поэтому малкольм отмахивает от себя руки мортимера и поправляет себя сам, переводя взгляд с одилии на друга. друга, который приютил у себя эту последнюю суку.

голос морти умел отрезвлять, гот в принципе обладал раздражающим талантом гасить хаос своим присутствием, но не сейчас. и не с ней.

когда мортимер произносит, что одилия «его», маль смотрит на друга с немного приподнятыми бровями, — я думал ты более выборочен в выборах, — колдун притягивает к себе с помощью магии отставленный бокал с алкоголем и осушает тот до конца, на сухую эту ситацию он уже точно не сможет пережить. алкоголь обжигает горло, но совсем не успокаивает.

действия заклинания уже закончилось, поэтому маль спокойно делает шаг, ставит бокал на столешницу и поворачивается к мортимеру, не забывая провести взглядом на одилию. теперь он смотреть только на нее.

— не нужна мне никакая компенсация, — произносит он, это даже слышать смешно, — держи хоть цербера у себя ручного, мне плевать, но не жди, что я буду спокойно пить виски с существом, которое долно было сгореть еще несколько веков назад.

воспоминания сами оказываются у него в голове. малкольм рад, что никто в это комнате не умеет читать мысли, в них он может погрузиться в полном одиночестве, чего, конечно, в принципе делать не стоило бы. поступок гонгадзе мужчина расценивает не только как предательство, но и как полноценное убийство, как поставленный крест, как перечеркнутое будущее, которое могло бы быть но... но которого уже не будет никогда. и поэтому видя ее здесь, малю до сих пор хочется вцепиться в нее, бросить что-нибудь, ебнуть чем-нибудь тяжелым по голове и закопать саморучно, без использования какой-либо магии.