ник знает, что ландграабы — гондоны. и дел с ними лучше не иметь. но так получилось. получилось, что родители двух семей решили, что породниться — лучшая (на самом деле: самая хуевая) из всех идей. альто скрипит зубами, но взывает к здравомыслию берта. если вы думаете, что старший из братьев импульсивный, то вы не знаете младшего. младшенький у них ёбнутый на всю голову, сам ник лишь на половину. на второй, которая здравая, всё и держится. альто искусно находит аргументы, чтобы у братишки вызвать улыбку довольную. “посмотри, красавица. и твоей будет. еби, сколько хочешь”. берту лапшу на уши навесить очень легко, он идиот. возможно, его роняли несколько раз в детстве. возможно, это был сам ник. но какая разница? имеем то, что есть.

вернее, имеем то, что нас поимели.
и конкретно так.
и совсем не так, как бы хотелось.

ник узнаёт обо всём сначала от виты. та вбегает с горящими глазами и чуть ли не ссытся от восторга. сбежала, сбежала, сбежала. кто сбежал? куда? и, что самое главное, какого хуя? он смотрит на жену как на умственно отсталую. частый его взгляд. но видят тёмные силы, он был очень не рад, когда она всё объяснила. хотелось бы верить, что она всё не так поняла. но следом за ней и берт, и личный помощник, и глава пресс-службы.

эва ландграаб сбежала.
помолвка разорвана.
все таблоиды такомы только об этом и пишут.

альто окидывает весь масштаб проблемы и закуривает. а что ему остаётся? побежать за этой пигалицей? ага, конечно, встал и разбежался. делать ему нечего. он влияния на эту мелкую не имеет при всём своём желании. а вот на её брата — вроде тоже не имеет. он имеет его в принципе, ну и он его. буквально. и ещё чаще фигурально. вот такие у них странные отношения.

ёбнуться можно.

разумеется, журналюги повсюду. ник отвечает им лишь сверкающей улыбкой, заверяя, что всё под контролем, а после садится в дорогой автомобиль. благо, тонировка скрывает то, как он закуривает снова. у него самого уже подгорать начинает. какого хера? этот союз выгоден и первым, и вторым. столько пиарили эту блядскую свадьбу, даже берт втянулся, играя на публику великую любовь. и оправдываясь за то, что буквально три дня назад он был замечен в компании двух эскортниц. тогда это казалось проблемой, сейчас — полная хуйня.

ник подёргивает ногой, когда водитель выжимает педаль газа, доставляя своего начальника к офису, где сидит ландграаб. альто выходит, оправляет идеально сидящие пальто и костюм и переступает порог сверкающего со всех сторон здания. блять, у ландграаба вообще есть вкус? он сороку больше напоминает. главное, не наброситься сразу. попытаться в коммуникацию, дипломатию там.

но провал.
бам-бам.

ник влетает в кабинет малкольма. там стоит секретарша. миленькая. но альто сегодня не до флирта, чтобы спровоцировать ландграаба.

— нахуй пошла отсюда, — он то ли рычит, то ли шипит. непонятно. но это работает. девушка извиняется и спешно покидает пределы кабинета начальника. ник тем временем решительно идёт вперёд, огибает стол и хватает колдуна за лацканы пиджака, силой поднимая с кресла и вынуждая упереться бедрами в дорогое дерево.

— объясни мне, пожалуйста, ландграаб, какого хуя твоя сестрица вытворяет? и где, блять, были твои глаза, когда она вытворила эту херь? ты же понимаешь, что мы этот пиздец хер разгребем. оба. ты, блять, настолько неспособный, что не можешь контролировать пиздючку?!

он рычит в чужое лицо и невольно (правда, невольно) упирается ногой в чужой пах.

ника бесило бешенство берта и вместе с тем выводило из себя спокойствие малкольма. он ведь знает, что тот далеко не паинька, далеко не море спокойное. нет, он такой же псих, как и сам альто. возможно, именно потому они не убили друг друга, а нашли иной способ борьбы — на всех поверхностях, во всех закутках, разрывая плоть друг друга зубами. как это вообще первый раз вышло? он и не припомнит. но было это ахуенно. с малкольмом иначе, кажется, и не бывает. вот только альто этого не признает. лишь в плечо поцелует между тем, как затягивается сигаретой. иногда даже в шею. ник не умеет быть нежным. но с ландграабом почему-то хочется. иногда. очень редко. и точно не сейчас.

сейчас малкольм ника бесит.
просто, блять, до дрожи в руках.
уёбок.

такой ленивый, невозмутимый, словно кот холли, наевшийся элитного корма, на который улетает круглая сумма. на кой чёрт вообще этот бездельник? но дочь счастлива. это спасает пушистого от того, чтобы оказаться за дверями особняка. но ландграаба не спасёт ничего. да и он не пытается хоть как-то сохраниться, подливая масла в огонь.

ему плевать на кофе, на бумаги, на комфорт колдуна. у него кулаки чешутся лишь сильнее. дорогая ткань жалостливо трещит под пальцами, вымаливая пощаду вместо своего хозяина. очень жаль. малкольм на коленях смотрится просто потрясающе. ник проверял. и нику хочется прямо сейчас этого. тело его выдаёт слишком быстро. впрочем, не он один заинтересован в происходящем.

— не тебе мне заливать про равноправие и про то, что женщины хоть что-то могут, — он скалится хищно, раздражённо. — ты можешь пиздеть своим шлюхам про то, какой ты праведный и уважающий их права. но тебе на них похуй. а эва… эва — твоя инвестиция. не припомню, ландграаб, чтоб ты хоть раз вкладывался во что-то невыгодное для себя.

у альто в голове картинка не сходилась. сейчас бы самому малю рвать и метать, бешеным псом метаться, силы все бросать на поиск беглянки. но он стоит здесь. сверкающий, как херов чайник, который в стену кинуть хочется. да чтоб побольнее. да чтоб тот разбился на осколки. потом ник их соберёт либо сам, либо с помощью магии. но этот хитрый лис меняет всё на свой манер.

блядство.

альто давит на чужую руку тут же, зажимающую кнопку вызова секретаря. нет. сегодня всё будет по его. порой ник давал вольную своему врагу-любовнику. но не сейчас. не после того, что вытворила эва.

— никакого кофе, отмени мистеру ландграабу все встречи на сегодня и можешь идти домой, — он чеканит каждое слово, а после ногой отталкивает стул, на котором сидел мужчина. его мужчина.

— и не зови меня николасом. я тебе тысячу раз говорил, что меня зовут ник, — он рычит и взмахивает рукой, поднимая ландграаба и впечатывая того в стену. и вновь в одно мгновение сокращает между ними расстояние.

— я не знаю, в какую игру ты, блять, играешь. но хотя бы ты мне мозги сегодня не еби. верни эту сучку на место. я не шучу.

и его рука сжимает чужую шею, а носы сталкиваются друг с другом.

— иначе этим займусь я. и поверь мне на слово, я не пощажу будущую невестку. мне вообще, блять, плевать на её целостность. пусть сыграет счастливую женушку и делает, что ей захочется. это уже будут проблемы берта. мне вообще в хуй не всрался этот брак, но если уж на этом настаивают родители, то тому и быть. сомневаюсь, что твой папаша погладит тебя по головке за то, что ты продолжишь страдать хуйней и не решишь эту проблему, малкольм. ты же хороший мальчик, верно?

ник ухмыляется и после бьёт кулаком прямо под рёбрами.

— не беси меня, малкольм. ты смазливенький и хорошенький, тебя приятно ебать. но пока мы не решим эту хуйню, мы отсюда не выйдем. я либо отпизжу тебя, либо вытрахаю. выбирай.

ник обожает чувствовать весь спектр — и то получается лишь в трёх случаях: когда он кого-то бьет, когда он кого-то убивает и когда он трахается с ландграабом. последнее, разумеется, самое приятное. и он планирует это осуществить сегодня. иначе зачем он здесь? выяснить отношения? узнать про эву? это второстепенное. важнее получить желаемую разрядку. но у них всегда были нетипичные прелюдии. вот как эта, когда они пиздят друг друга. альто не успевает (правда ли? может, подставляется намеренно?) увернуться от ответного удара, и его голова отлетает в сторону. губа кровит. но он даже не шипит от боли, лишь… ухмыляется?

да, он скалится волком хищным и разминает шею и плечи. те приятно похрустывают, давая необходимое расслабление в мышцах. оказавшись прижатым к стене, он слушает малкольма вполуха. у альто была одна интересная особенность: от своих партнёров он получал лишь половину информации, а то и меньше. всё остальное превращалось в белый шум. он был уверен, что красивым мордашкам лучше не пиздеть. они куда красивее, когда стонут или сдерживают этот порыв. у ландграаба была как раз-таки красивая мордашка. и даже очень.

ник им любовался. такой недовольный, словно кот, которого дети подергали за хвост. малкольм был воплощением мужчины с постера про американскую мечту. мускулистый, крупнее самого альто (это бесило и возбуждало одновременно, второе больше). идеальный внешне, но внутренне… для ника он тоже был до блядского идеальным в своём уродстве.

и сказать бы блять.
да ударить себя по лицу, что вляпался.
вот только альто успел с этим смириться.

вот такая вот шутка юмора.

— ты проебался, малкольм, — он не дразнит, он констатирует. в их обществе крайне порицали непослушание женщины и тех, кто не смог её приструнить. например, старшие братья. такие, как малкольм. которые внешне вроде и доминирующие, а по факту упустили из поля зрения мелкую пигалицу. ник уверен, что не допустил бы такого. магическими оковами бы удержал, ноги переломал, но сделал бы всё, чтоб всё было под контролем. колдун готов идти по головам. и ему откровенно похуй на мораль.

он не пытается вырываться. зачем? ему вполне комфортно быть прижатым к стене. ландграаб до невозможного близко. даже придушивает. нику это нравится. а еще ему нравится, что маска спокойствия малкольма трескается и с тихим звоном разбивается, ударяясь о пол. конец притворству. их губы в жалких нескольких сантиметрах друг от друга.

— да-да, конечно, попизди мне тут, — и он тянет довольно, цепляя пальцами ремень чужих брюк и расстегивает его, наконец-то сталкиваясь с чужими губами своими. хватит слов. ник целует грубо. по-другому способен крайне редко и в состоянии крайнего отчаяния. за всё это время с ландграабом это было лишь один раз — тогда всё навалилось со всех сторон, и альто просто не вывозил. он никогда не скажет, но в тот момент присутствие как бы врага, а по факту одного из самых близких людей для него было важно. почти до критического.

но сейчас не тот момент. в нём нет отчаяния. злость, раздражение — да. с избытком. и он то выливает в жадном поцелуе. он соскучился. блять. пиздецки сильно соскучился. и ник вновь напирает. он скидывает с себя пальто и меняет их с ландграабом местами (как же эта стена явно от них устала).

альто кусает нижнюю губу и тянет на себя.

— ты знал, что очень сексуален, когда злишься? — хрипло смеётся и ведет ладонью по чужому твёрдому паху, опускаясь губами к шее малкольма.

когда он увидел малкольма впервые, его повело.
он думал, что на один раз.
ладно, они оба так думали.
но его ведёт до сих пор.

и каждый раз с новой невероятной силой, которую понять простым смертным навряд ли подвластно. они скалились друг на друга, со стороны казались непримиримыми врагами, но каждый раз — кожа к коже, губы в губы, одна сигарета после секса на двоих. ник обожает малкольма, и ровно в той же бесконечной степени он его раздражает. поначалу это вызывало вопросы, сейчас — смирение с бесконечно вечным и бла-бла-бла. с ландграабом слишком хорошо (так, как ни с кем и никогда не было), чтобы задумываться о подобной ереси, впадать в философию и рефлексию. им заебись — это главное.

их связь сейчас можно буквально ощутить физически. она очень вязкая, плотная, обволакивающая их тела и подталкивающая друг у другу. ник чуть ли не скулит волком голодным. ему поскорее хочется ощутить горячую кожу под пальцами вместо дорогой ткани одежды. секс в ней, конечно, заебато горячий. но сегодня хочется другого. сегодня день, в котором ‘проблема’ капсом с жирным начертанием и кричаще красным. но альто не хочет решать её. не сейчас. не тогда, когда он вылизывает чужую шею, оставляет на ней цветущие бутоны меток. демонстративно, кричаще — так, чтобы малкольм потом на него долго-долго ворчал. и так, чтобы все знали: малкольм занят. на сегодня, на завтра, на эту жизнь и на все последующие.

— попроси хорошо. и быть может… — ладно, нет, ник не заткнётся никогда. он обожает реакцию ландграаба. тот забавно бесится. забавно, очаровательно и возбуждающе. потому он продолжает подначивать.

и не сдаёт позиции даже тогда, когда они перемещаются в пространстве. они ведут попеременно. порой бьются за первое, доминирующее место. но не сегодня. сегодня альто позволяет малкольму посягать на это свободно, без лишних сопротивлений. (откровенно говоря, неделя у ника хуёвая. и сегодняшние новости её делают таковой окончательно).

— ты бы поступил аналогично, если бы мой брат-долбаёб киданул твою сестру-идиотку, — ник в этом абсолютно уверен. они оба, будучи старшими и по факту управленцами ключевых активов их семей, ненавидят, когда что-то идёт не так, как они задумали. если бы не этот случай с побегом, альто бы пригласил маля в ресторан, а после они бы поехали в его загородный дом. и провели бы чудесные выходные вдвоём (такие слащавые, что все бы обзавидовались), распивая алкоголь, играя в бильярд и трахаясь. быть может, даже посмотрели бы фильм, если бы нашлось место в их бескомпромиссном расписании (оно бы точно нашлось). но они по итогу потратят всё время на разрешение этой говняной ситуации. пиздец. он сейчас ненавидит эву больше, чем кто-либо в этом мире.

и ник совсем не готов позволить какой-то малолетке испоганить его регулярный секс с её братом. потому он здесь. потому и целует отчаянно, сплетая их языки в горячем влажном танце. он с о с к у ч и л с я. пусть и не скажет этого вслух.

— не позволяй этой херне испортить хороший секс, — мужчина раздраженно шипит и в отместку за напоминание о пиздеце кусает нижнюю губу партнёра. он стягивает с ландграаба пиджак, а после принимается за рубашку. та летит туда же, куда первый — к чертям собачьим.

— тебе это нравится, — “... ты такой же псих”. и ему даже не надо об этом говорить. они оба это знают. иначе бы не сошлись. иначе бы один уничтожил другого. но поверьте, куда интереснее вдвоём истреблять кого-то или что-то. ощущать эту власть, что принадлежит лишь им двоим.

да.
они оба психи.

на следующее предложение ник хрипло смеётся  и лижет партнёра в губы.

— хочешь поиграть? — ник тянет собачку молнии чужой ширинки вниз. он в тумбе без труда находит флакон смазки, которую распределяет по всей ладони и вольно запускает руку под ткань боксеров маля. он медленно ведёт сверху вниз по твердеющему члену, большим пальцем лаская головку.

— я не против.

и на самом деле это не так уж и важно. альто знает, что если малкольм захочет, то его согласие или сопротивление не будет иметь никакого смысла. и это работает в обе стороны.

он же ебанутые, понимаете?

верит ли ник в судьбу? спросите его — он усмехнется приглушенно и закурит. он вам не скажет, что при этом слове в его подсознании возникнет вполне конкретное лицо, на которое он смотрит дольше, чем на любое другое. этим профилем он любуется, эти черты губами обводит каждый раз, к этим губам прижимается в желании невероятном. альто уже давно понял, что это типа, блять, конечная. оно не ударило обухом по голове. это чувство методично пускало свои корни в его, казалось бы, прогнившее сердце. и ведь прижилось. соцветия сейчас не увядают. напротив, их становится лишь больше — с каждым взглядом, с каждой улыбкой, с каждым словом, с каждым рваным вздохом, который ловишь губами, умираешь и возрождаешься заново.

ник не просто влюблён.
то юношеское, не всегда однозначное.

ник любит.
перманентно.
безапелляционно.

он понял это не сегодня.
даже не вчера.

он понял это тогда, когда начал оставаться до утра. тогда, когда любование малкольмом стало обыденностью (приятной, к слову). когда заботиться хочется чуть больше, чем ебаться (последнего хочется всегда). и когда свои иголки невидимые убрать хочется, котом ластиться к ладони тёплой и широкой (а на шутливое замечание шипеть, но не отстраняться). когда начал ставить его интересы пусть и не всегда, но выше собственных. и когда думаешь не “я”, а “мы” (а ведь ник конченный эгоист, он хочет так думать).

альто редко прибегает к магии, когда они занимаются сексом. предпочитает делать всё своими руками. чувствовать, ощущать, своим запахом тело чужое помечать. чтоб все знали, что малкольм занят. им одним. навечно. и то клеймо зубами не вырвать, огнём не выжечь, магией не убрать. все попытки априори обречены на провал. в последнее время ник задумывается о том, что всё катится к браку. чтоб до последнего вздоха, как в слащавых мелодрамах. но с оговоркой: последнего вздоха не будет. они оба слишком хитрые лисы, чтобы позволить времени забрать их в небытие. у них слишком много амбиций, чтоб уместить их в пресловутые пять веков. да даже вечности им будет мало, но она весьма неплоха для начала.

стон маля — спусковой крючок, на который жмёшь уверенно.
стон маля — педаль газа, которую выжимаешь до предела.
стон маля — сигнал точки невозврата.

они сталкиваются губами, зубами, телами. они похожи на сорвавшихся с цепи псов, что вцепляются друг в друга снова и снова. без устали. полностью отдавая себя друг другу. нику плевать на испорченную рубашку. кому вообще важны шмотки, когда в кабинете ландграаба происходит такое?

он ухмыляется хищно, чувствуя, как шёлк галстука давит на шею. если маль посадит его на поводок, он даже поначалу сопротивляться не станет. потом ему, конечно же, наскучит. наверное. во всяком случае, думается, что это не худший из раскладов его судьбы. потому пусть играется. ник позволяет.

— а как такому красивому не радоваться? — и он даже не зубоскалит. улыбается как-то слишком довольно, слишком лениво, словно кот. напряжения былого нет. оно улетучивается после первого же столкновения губ. да ник до опиздения по нему соскучился. и даже сраться уже не особо хочется. ну потом, разве что.

на смену напряжению приходит желание.
то единовластным монархом вытесняет всё остальное.

альто подаётся ближе, старается получить больше ласки, пока сам методично водит ладонью по до болезненного твёрдому члену ландграаба. кто сверху — вот вопрос. но он не нуждается в огласке. да и в решении тоже. у них нет строгих правил. как пойдёт, так пойдёт. итог один — крышесносное удовольствие.

ник скользит по телу маля взглядом, который не подделать.
в нём восхищение и… то самое тёплое чувство, что идиоты называют любовью.
(они оба те ещё идиоты).

альто ведёт языком по ключице партнёра, цепляет бледную кожу зубами, прокусывает до крови. и рубины солёные слизывает тут же. он рычит волком голодным и второй ладонью сжимает крепкие ягодицы, разводя их в стороны. пальцем влажным от смазки касается тугого колечка мышц, обводит даже ласково и вводит указательный, заглушая стон поцелуем требовательным.

— ну же, поскули, ландграаб. будь хорошим мальчиком.

он никого так сильно не хотел и не любил, как малкольма. он буквально им одержим. и это чувство подпитывается тем, что оно взаимное. они впечатывают друг друга во все возможные поверхности каждый раз. рвут одежду-плоть-сердца в клочья, лишь бы докопаться до сути, лишь бы слиться в единое нечто. кожа к коже — и больше. они стирают все возможные рамки-границы-запреты. когда они вместе, их не существует. рамок, в смысле. правил тоже нет. всё сугубо на инстинктах и внутренних порывах, преодолеть которые представляется сложным. читайте: невозможным.

ник цепляет губу ландграаба зубами, тянет на себя, ловит каждый стон-рык-рваный вздох. сжимает до отчаянного сильно его ягодицы, что наверняка останутся синяки. ему так невыносимо мало малкольма. того хочется себе под кожу пустить, в клетку из рёбер посадить — к самому сердцу. пусть там сидит и не рыпается.

люблюлюблюлюблюлюблюлюблю

в голове мысль слишком чёткая и ясная. да, альто любит-обожает-боготворит ландграаба. и, если честно, своей жизни без него не представляет. эта жизнь, все последующие, вечность, а потом ещё несколько — лишь бы вместе, лишь бы с касаниями неконтролируемыми и поцелуями до удушья.

ник метит его —
по всему телу.

засосы, укусы до крови, синяки от пальцев. он шлёпает ладонями упругие бёдра, оставляя кожу горящей. не позволяет той остыть, охладиться. вместо того царапает её короткими ногтями. белые полосы на красном смотрятся слишком красиво.

малкольм принадлежит нику.
ник принадлежит малкольму.
и то константа.

попробуй кто поспорить — и альто собственноручно разберёт несчастного идиота по кускам, расфасует по коробкам, повяжет на те окровавленные бантики из итальянского ( с его родины, между прочим ) шёлка и отправит семье, друзьям, любви своей жертвы. пусть полюбуются и уяснят: никто не может оспорить их с малем права друг на друга.

когда звучит николас, он кусает сильнее. в самом видном месте и проникает пальцем глубже в анус, надавливая на горячую стенку. вот же паршивец.

— я сказал. скулишь так податливо, жмёшься ко мне, словно сучка в течке. мне это нравится, — он улыбается-скалится. в глаза тёмные от желания смотрит ( у самого такие же, если не темнее ). “ты же чувствуешь, насколько сильно я тебя люблю?” — в каждом касании, тяжелом вдохе на грани стона, поцелуе. ник хочет верить, что ландграаб всё понимает. ведь он сам того очень хорошо чувствует-ощущает-читает.

и когда маль напирает, ник не сопротивляется ( у д и в и т е л ь н о ).

он не ложится полностью на дорогое дерево рабочего стола. лишь облокачивается. не хватало, чтоб ещё поясницу заклинило. всё-таки они с малкольмом уже не мальчики. и уж точно ни разу не гимнасты. на последнего альто косил, когда бегал с малышкой холли, когда та ещё пешком под стол ходила и вила верёвки из обожающего её отца. сейчас он слишком стар для этого дерьма.

— блять… — шумный вдох через нос… и всё-таки стон. тихий, гортанный, неподдельный. с малем он в принципе не имитирует. кажется, ещё немного, и он даже перестанет малкольму врать-приукрашать-делать-как-лучше ( п и з д ё ж ).

такова натура ника альто.
сделать по-своему.

даже если придётся где-то промолчать, улыбнуться так невинно-невинно ( у него никогда не получается, выходит только скалиться ). он сделает так, как хочет он. впрочем, конкретно сейчас он даже не против чужой инициативы. ведь лучшее применение для рта ландграаба — дарить нику удовольствие: говорить что-то хорошее, целовать, ну или сосать член.

— возьми уже в рот полностью, — он раздражённо гавкает, словно пёс бойцовский. и тянет властно ландграаба за волосы тёмные, которые сжимает в кулаке. вот так. когда маль берёт таки головку в рот, ник прикрывает глаза и толкается бёдрами вперёд.

как же блядски...
как же блядски хорошо.

как он жил без малкольма до их знакомства? признаться, ник не помнит. вернее, помнит, но краски там блеклые, размытые водой или кровью — чёткие границы образов стёрты, оставляя вместо себя лишь хаотичные засохшие кляксы. с появлением ландграаба мир стал ярче, насыщеннее и будто бы интереснее. ник порой чувствует себя влюблённым мальчишкой, когда снова и снова открывает переписку с партнёром. и дня без него выдержать не может.

с малкольмом — всё слишком по сердцу.
без малкольма — всё слишком пиздец.

пальцы ника сжимают тёмные волосы ландграаба на макушке до боли. тянут ближе к паху, направляют чужие движения. как же до блядского невероятно. он стонет-рычит-скулит. не сдерживается. альто всегда нравились открытые проявления желаний. ч е с т н о с т ь — пусть и не абсолютная — часть их нетипичных отношений.

и как только малкольм отстраняется, поднимается выше, ник хочет его укусить-поцеловать-сожрать. да так, чтоб ни одной косточки не осталось. ничего не должно достаться другим. только ему.

он пытается податься вперед — ландграаб с ним играется.
альто рычит недовольным волком.
но не кусает. пока нет.

он в принципе уже давно приручен.
малкольмом.

ошейник с поводком невидимые.
но они есть.
они оба это знают.

— конечно, и не только в кармане, — ( в сердце, глупый, ты у меня именно там застрял занозой, которую ни один хирург не вытащит. ведь если то и получится, то сердце остановится. кровью чёрной изольётся прямиком через рот. и останется лишь труп хладный. но лишь у твоих ног ).

он усмехается хрипло и всё-таки вырывается. ник меняет их местами, прижимая с в о е г о мужчину к злосчастному столу бёдрами. целует требовательно, жадно. так, будто умрёт сейчас ( их чувства слишком идентичны друг другу ), если не почувствует его полностью. будто от этого поцелуя зависит судьба вселенной ( будем честны, нику абсолютно на неё насрать. она нужна лишь для того, чтобы в ней быть с ландграабом ).

он почти говорит “я люблю тебя”.
он почти говорит “давай друг с другом навечно”.

но это почти — в жадном столкновении губ, прекратить которое выше его сил. и ник уверен, что ландграаб всё понимает. их общее безумие позволяет им особо сильно не думать, не теряться в догадках. их связь на особом уровне, который описать представляется затруднительным или вовсе невозможным.

обычно ник берёт малкольма сзади, развернув к себе спиной. но не сегодня. сегодня ему хочется иначе. хочется зрительный контакт не разрывать вообще никогда. он не хочет думать о том, что когда всё закончится, они вновь наденут маски-костюмы и разъедутся по разным домам. он вообще бы ландграаба не выпускал из своих объятий-оков.

альто поднимает партнёра за бёдра и усаживает на столешницу, вынуждает опуститься на неё спиной и таки разрывает поцелуй.

— мой, — он наносит ещё немного лубриканта на анус маля и на свой член, а после мягко толкается вперёд. они редко друг друга тщательно готовили. лёгкая болезненность проникновения обостряла чувства, делала близость более яркой. сегодня не исключение.

ник рычит приглушённо, шумно выдыхая через нос, и до крови прокусывает светлую кожу над ореолом чужого соска. костяшки его пальцев белеют, сжимая крепкие бёдра партнёра.

— блять…

он толкается на всю длину и замирает. он готов кончить хоть сейчас. но вместо этого, убедившись, что с ландграабом всё в порядке, начинает неспешно и ритмично двигаться, мягко сжав чужую шею и вместе с тем зализывая рану. очередную из множества.

его сердце болит.

как же сильно оно, блять, болит.
каждый раз, когда под пальцами нет чужого тепла.
каждый раз, когда не знает, чем о н занят.
каждый раз, когда приходится целоваться на прощание.

это ломает изнутри. дробит кости похлеще, чем на арене для боёв. боль физическая для ника не в новинку. он привык её испытывать. внутренние же муки вызывают диссонанс в голове каждый раз. столько лет жить, жить, жить и тут полюбить. этого неугомонного, такого раздражающего и вместе с тем самого желанного на свете.

полюбить так, что душит.
полюбить так, что сожрать хочется.

сейчас альто может на него смотреть-смотреть-смотреть. губами собирать капельки пота с виска, вылизывать кожу тонкую, под которой пульсирует так часто венка, и вновь касаться чужого языка своим. перенимать его вкус, смешивать его со своим, создавая лучшее из сочетаний, что ему приходилось пробовать за четыре с лишним века.

он мог бы сейчас в голову малкольму вложить, чтоб он был хорошим мальчиком. чтоб послушался. чтоб непременно эву вернул и сделал то, что хочет ник. и, верно, несколько десятков лет назад так альто бы и сделал.

но сейчас, когда они в точке невозврата, когда в каждом слове, касании, вздохе очевидное и читаемое “люблю”, он не может. у него просто язык не поворачивается воспользоваться уязвимым положением ландграаба.

— никогда не отпущу. ты мой, весь мой, абсолютно мой, — ник ускоряется и каждое слово буквально вбивает в тело партнёра. он рычит, кусает, кровь пускает. ведёт себя по-волчьи. как зверь дикий, что свою добычу-пару-называйте-как-хотите-сути-дела-это-не-меняет никому в этой жизни не отдаст. даже обстоятельствам. вырвет руками, зубами, клешнями.

ник проникает до максимального глубоко, приподнимая бёдра ландграаба для удобства. они сливаются в единое целое, что горячее преисподней. пальцы впиваются в чужие ягодицы до вполне различимых синяков, что расцветут сине-фиолетовыми цветами уже к вечеру или к ночи. он расписывает свой безупречный и самый любимый из холстов с безумием одержимого художника. он творит и любит. любит и творит.

альто сплевывает на свою ладонь и ритмично двигает ею по крепкому члену малкольма, доводя того до оргазма. ведь и тут этот невозможный стал особенным. нику было плевать на удовольствие своих любовников и любовниц. когда-то исключением стала вита. а потом плотно укрепился в этой позиции того-самого-блять-невъебенно-бесячего-и-самого-самого-любимого ландграаб.

их дыхание сбивается к чертям собачьим.
ник методично доводит любимого до оргазма и ловит его стон губами, приближаясь к кульминации и сам. он почти полностью выходит из растянутого ануса ландграаба и тут же вновь резко погружается до предельного. и после нескольких подобных толчков он кончает, прижавшись губами к шее партнёра.

ник изливается прямо внутрь.

он обожает так делать, несмотря на периодическое ворчание малкольма. но ник — зверь. и он помечает свою территорию снаружи и изнутри.

он чудом лишь ловит себя на заветном “люблю”, заменяя то на “мой”.

как делал то всегда.

переведя дыхание, альто плавно выходит, но на этом всё не заканчивается. нет. он славился своими извращениями. потому и отпустить так малкольма было бы почти греховно в личном мировоззрении ведьмака. в одном из ящиков мужчина открывает секретный отсек и выуживает оттуда анальную пробку.

— достанешь её лишь дома, — он хрипло усмехается и вводит прохладный металл в чужой анус, не позволяя своей сперме из него вытечь.

ник вновь скользит взглядом по малкольму. красивый чертяка. ничего не скажешь.

ему хватает нескольких взмахов руками, чтобы привести себя в порядок, а после он падает в кресло хозяина кабинета, закуривая.

— я бы не хотел поднимать эту тему вновь, но… если ты ничего не сделаешь в ближайшую неделю, то это сделаю я. так что это в твоих интересах. церемониться с твоей мелкой сучкой я не стану. ты меня знаешь.

и он тянет ландграаба к себе на колени.

— если мы всё решим быстро, то как насчёт совместных выходных за городом? я…

“... соскучился”.
безумно сильно.

— хочу.